Читаем без скачивания Незримый поединок [Повесть и рассказы] - Акпер Акперов

Голос его стал мягче, на лице появилось нечто вроде добродушия.

— В общем, я думаю мы договоримся с тобой, а? А пока топай к своим нарам.

Я, как и многие другие, струсил, но не сознался в этом. Потом пошло проще. Признав воровские порядки, я определил тем самым свое место в воровской среде.

С того дня прошло немало времени, пока во мне не проснулось, наконец, чувство человеческого достоинства, самолюбие. Я до конца разглядел глубину той пропасти, в которой оказался. Разглядел, полностью осознал и говорю теперь: «Пусть подражающие моему прошлому знают: преступная жизнь — это горе и страдание, это самообман и унижение, это жалкие немощные усилия против воли и могущества миллионов людей, против Советской власти…»

…После того разговора со «Зверем» ложные наслаждения и никчемный эгоизм закрутили меня каруселью. Отбыв третий срок наказания, приезжаю в один молодой город. Куда же было податься нашему брату после освобождения, да еще с тремя судимостями за спиной. Приезжаю, разумеется, без всякой специальности.

Иду к одному начальнику, ведающему стройкой. Признаться, мне искренне хотелось тогда позабыть все прошлое, начать другую жизнь. Ведь дело двигалось уже к тридцати. Годы все-таки! Думал: надо пожить, как все… Захотел стать строителем. Вот и являюсь к этому самому начальнику. С виду веселый дядя. Он был не один — с ним еще двое. Как я понял из разговора, они собирались провести где-то за городом выходной день.

— Мой «виллис» не подведет, — говорил начальник, — на пару дней хватит.

Наконец, он обратился ко мне.

— Вам что, молодой человек?

— Да ничего особенного, устроиться на работу хочу, решил жить как все.

— Что же до сих пор по-особенному жили что ли? — переспросил начальник стройки.

— Да. Я отбывал наказание, — не моргнув глазом, отвечаю.

— Вот как! Интересно. А что вам ответил кадровик?

— Говорит, что без специальности принять не может.

— Верно говорит. Без специальности дело плохое.

— Я могу работать разнорабочим.

— К сожалению, ничем помочь не могу.

— Мне надо работать, мне негде жить, — умоляюще вымолвил я.

— Понимаю, но — увы и ах! — не могу помочь.

Начальник замолчал. Присутствующие тоже молчали. Во мне заговорило старое. Почудилось, что предо мною все тот же «Зверь», который одним махом сделал из меня «вора в законе». Мне вдруг захотелось подойти к начальнику и грохнуть поленом по лысине. Я даже сделал шаг вперед, даже руку поднял, но сдержался. Резко повернувшись, толкнул двери и вышел.

Когда я завернул за угол конторы, увидел в тени тот самый «виллис», на котором должна была состояться прогулка. До сих пор не помню, как в моих руках очутился складной нож с шилом…

Теперь вы сами поймете, какое маленькое расстояние отделяло меня, трижды судимого за кражи, от нового преступления.

И это расстояние мне помогли мгновенно преодолеть. Я пошел по старой протоптанной тропинке уголовщины. Теперь мне было даже легче по ней идти. Я мстил начальнику, я мстил всем и… себе самому.

Тетрадь третья

После нескольких дней скитаний, как-то поздним вечером, я поднялся на третий этаж какого-то дома, постучал в какую-то дверь. За спиной раздался голос любопытной соседки:

— Вам кого, Насира Джамаловича? Он в ночной, будет в восемь часов утра, — и тут же захлопнула за собой дверь.

Я спокойно спустился вниз. Побродил по пустынным улицам города. Но вскоре снова вернулся к трехэтажному дому. Дошел до двери, куда час назад стучал. Поймал себя на том, что держу в руках отмычку.

Через минуту, закрыв за собой дверь, повернул выключатель, по-хозяйски осмотрел все комнаты. Зашел в ванную, сел и закурил. Передо мною на табурете лежала мягкая детская губка.

Покурил, возвращаюсь в комнату. Вижу — на столе распечатанный конверт и письмо. Из письма узнаю все о домочадцах. Как управдом по домовой книге. Жена Сона желает мужу скорейшего завершения монтажной работы, скучает, ждет его. Дети — Азад и Полад — тоже соскучились по отцу. Письмо прочитано и отложено.

Потом беру из бельевого отделения шкафа чистую майку, трусы и банное полотенце. Тут я вдруг начинаю думать, что не имею никакого права пользоваться всеми этими благами, как обычные честные люди. Моментально выключаю свет. Остальные блаженства приходят ко мне уже в темноте. Открываю душ, купаюсь, возвращаюсь в комнату. Человеческая жизнь! Хорошо! На полке в серванте стоит распечатанная бутылка коньяка и маленькая рюмка. По отпитой части коньяка видно, что хозяин не большой любитель спиртного. Здесь же в вазочке лежат две конфеты. В холодильнике нахожу масло, а в нижнем ящике серванта булочку.

Хозяйскую рюмку отодвигаю в сторону, наливаю себе почти полный стакан, выпиваю залпом и закусываю. Через минуту уже сплю в чистой постели непробудным сном…

Нет, я завидую людям, которые владеют собой в самых неожиданных обстоятельствах. Это настоящие люди! Насира Джамаловича можно смело отнести к ним.

С Насиром Джамаловичем мы сидим лицом к лицу в благоустроенном кабинете начальника милиции. Я сижу и молчу, как обвиняемый в ожидании приговора. Насир Джамалович обстоятельно рассказывает начальнику милиции о моей ночевке в его квартире, опуская правда некоторые подробности, которые касаются лично меня, моих бытовых нужд. Голос у Насира Джамаловича дрожит. Я чувствовал, что он вот-вот заплачет от боли за меня. Я знал, что вся моя преступная жизнь с беспощадной жестокостью давила сердце этого благородного человека. Но он был человек и поэтому он попросил начальника милиции прописать меня в его квартире и обещал сделать для меня все остальное, чтобы я ходил на работу и получал зарплату.

Терпеливо выслушав рассказ Насира Джамаловича о всех моих приключениях, начальник милиции бережно сдул пылинку с белых серебристых погон, запустил пальцы в густые, непослушные волосы и заговорил:

— Видите-ли, товарищ инженер, за порядки в нашем молодом городе отвечаю я. И, естественно, что поддержание порядка я не могу совместить с пропиской на местожительство рецидивиста. Плюс к этому я не могу закрыть глаза на его попытку обчистить вашу квартиру.

Как ни уговаривал Насир Джамалович начальника милиции отпустить меня, как ни просил, начальник свое обещание выполнил: он со мною поступил «как положено по закону»…

Опять я столкнулся лицом к лицу со старым. Термины были уже мне хорошо знакомы: я общественно опасен, состав преступления — налицо, улик для доказательства достаточно.

За мною захлопнулись тяжелые тюремные ворота. Помню, в то время мною владело какое-то странное безразличие ко всему происходящему со мною. Я принимал все это, как должное, как веление судьбы.

Времени было достаточно, чтобы подумать о том, что ждет меня впереди. И я уже заранее готовился к этому грядущему, чтобы не дать судьбе и людям подмять меня под себя. По всем своим данным я теперь имел право быть «в авторитете», т. е. иметь собственные «шестерки».

С этими мыслями я и прибыл в исправительно-трудовую колонию.

Нас было шестеро в приемной начальника колонии подполковника Бахтиярова. Ждать пришлось недолго. Пока мы сидели, несколько офицеров прошли в кабинет начальника, критически осмотрев себя в зеркало и поправив галстуки. Мы живо, как заведенные, поднимались с мест при появлении каждого из них. Офицеры, здоровались, говорили: «Садитесь».

Вскоре и нас вызвали в кабинет начальника колонии. Он ответил на наше приветствие и увлекся нашими личными делами. Воцарилась тишина. Присутствующие офицеры с любопытством рассматривали нас.

Знакомство было коротким. Начальник распределил нас по бригадам. Назвал начальников отрядов и представил их нам. Потом представил и других работников колонии. А когда представлял своего заместителя по политической части Романа Игнатьевича Лаврентьева, сказал, что он наш духовный отец и что мы всегда можем с ним поделиться и горем, и радостью.

При этих словах подполковник Лаврентьев весело окинул нас взглядом. Его темно-серые глаза под густыми каштановыми бровями заискрились веселыми огоньками. Затем он стал рассказывать о колонии, где нам предстояло отбывать наказание. И вдруг ни с того, ни с сего, обратился ко мне строго и озабоченно:

— Как видно, вы многое видели и прожили жизнь, достойную сожаления. Не думаете ли вы, что пора раскрыть глаза? Вы родились таким же, как и все, а вот взялись не за то, за что нужно браться. Умейте присматриваться к людям и вам многое откроется в новом свете, — глядя прямо в глаза мне и тщательно выговаривая каждое слово, он добавил: — Во всех случаях жизни мало одной уверенности в себе… Мало!

В голосе подполковника ощущалась та человечность, та мелодичная проникновенность интонаций, которая всегда находит отзвук в другом сердце. Подполковник говорил тихо, словно рассказывал сказку засыпающему ребенку. Однако минутами он строго хмурился и в его глазах появлялся какой-то далекий, холодный блеск. Но вскоре он уже улыбался и лицо его принимало при этом удивительно доброе выражение.